Они поднялись по лестнице на верхний этаж обсерватории. В центре помещения, под самым сводом, стоял огромный телескоп, нацеленный в небо, хотя за плотной пеленой облаков не было видно ни единой звезды. На скамейке сидел пожилой священник и что-то писал в блокноте. Падре Хоган обратился к гостю:

— Разрешите представить вам падре Бони, моего непосредственного начальника.

Они пожали друг другу руки и направились к некому сложному устройству, из которого доносился отчетливый звук. Человек снял пальто, шляпу и прислушался.

— Оно, синьор Маркони, — кивнул падре Бони.

Гульельмо Маркони подошел к пустой скамейке, стоявшей перед аппаратом, и сел, потом надел наушники, воткнул штепсель и закрыл глаза. Пальцы обеих рук он прижимал к вискам, словно сберегая охватившую его лихорадочную сосредоточенность. Он долго сидел неподвижно и слушал, потом снял наушники. Падре Бони подошел к нему, глядя вопросительно и тревожно.

— Что это может быть или… кто?

Ученый поднес руку ко лбу, будто искал там подходящий ответ, потом тряхнул головой:

— Этот звук не может исходить ни из одного известного нам источника.

— Что вы имеете в виду?

— На Земле нет передатчика, способного отправить такой сигнал.

Падре Хоган в замешательстве перевел взгляд на телескоп.

— Вы ведь не хотите сказать, что звук может исходить… оттуда?

— Именно это он и говорит, — подтвердил падре Бони. — Разве не так?

Маркони слушал еще несколько часов, время от времени поглядывая на хронометр, стоявший на столе.

— Непонятно, — повторял он то и дело. Потом вдруг поднялся со скамейки, будто в голове его внезапно возникла идея, и подошел к священнику. — Падре Бони, вы один из самых блестящих математиков современности, и я прошу вас построить для меня график, на котором пересеклись бы две траектории, парабола и эллипс, и точка пересечения двух скоростей — трансляции по параболе и скорости вращения по эллипсу — была бы неизвестна…